о нас слог к кому пойти на терапию творчество танатотерапевтов программа расписание
Олег Паценко
Письмо маме и папе

читать далее

Сегодня я болен. Болен близостью. Много сладости, удовольствия, и боли, грусти, печали – одновременно. Я успокоен и одновременно – нет. По привычке рвусь что-то делать, и вот решил постучать по клавиатуре. О чём буду стучать, не очень понимаю, и надо ли, тоже.

В этом, видимо, трудность. Проживаемое не всегда выражается словами. Я могу прятаться за ними, бежать чего-то с помощью слов. Пока по-прежнему не знаю, от чего бежать, к чему бежать, и замираю. Я Просто ПоБуду.

Интересно, а почему я называю это болезнью? В моей родительской семье было тихо. Проявления чувств, особенно бурных, не приветствовались. Втроём только за столом. Отдыхаем по двое. Когда я влюбился, а девушка, побыв со мной неделю, ушла к другому, я бродил по квартире, лежал на полу в коридоре. Чувства – это болезнь… врачей я боялся… когда болел, получал то, что хотел… Моя мама предложила вызвать врача, если мне плохо. Уже сейчас я понимаю, насколько ей трудно было со мной. У меня вызывает огромное сочувствие и сожаление то, как ей пришлось в жизни. Но переживание её боли не отменяет моей. Не к кому и не с кем было побыть в близости. И тогда я начал искать любовь. А потом перестал. И заболел. И таблетки уже не было.

А теперь, когда немного лучше чувствую её, эту близость, научился опознавать любовь, могу быть в боли, могу с этим только быть, ничего не делая. Да и сделать-то тут ничего нельзя, не напихав внутрь другого своих представлений, не заставляя его исполнять ТВОЮ программу. Какая же, к чёрту, тогда это близость. Это уже манипуляция.

Я же чувствую её, мне хорошо в ней, так почему же она должна длиться вечно? Вот тогда это уже моя дефицитарность. Не добрал. Не докормили. Придётся как-то проживать это, докормить себя самого, стать себе мамой. Придётся как-то опереться, с мыслью о моём папе, в этом на то, что ты можешь любить, но в ответ – отвержение; не из того, что ты не таков, а из страха вот этой самой близости. Придётся стать себе папой. Это одиночество. С его страхом и его любовью, с его непереносимостью и его принятием. Это взрослость. Это люди, которые мне дороги, и с которыми я близок по-настоящему.

 

В этом месте я начинаю сбиваться вдруг на умные слова (дефицитарность, спасибо Ирвину Ялому) и говорить в третьем лице, или вдруг безлично, словно бы со стороны. Опаньки, я тут попался на идею, что я якобы знаю, как это – любить, что есть нечто такое однозначное, о чём можно сказать: „Да, таки вот это – любовь!”. А ведь на самом деле я скорее её опознаю, различаю, но не знаю в том смысле, который вкладывается в слово „знать”. Похоже, что это какая-то напиханная в меня часть, которая не вполне моя. И близость как болезнь, с чего я начинаю. Она, конечно, сродни вирусу. Дети ищут иногда, такое впечатление, болезни, чтобы мама с папой чуть больше подумали, побыли, не стеснялись проявлять любовь.

Я попробую ниже говорить по-другому.

 

Я, возможно, и хотел бы, чтобы меня любили как-то так, как мне это надо. И тогда для этого я манипулирую, причём так, чтобы получить желаемое. Но я тогда не могу быть в близости. Я ощущаю искусственность, я чувствую, что долгий и тщательный контроль, который я включаю, убивает близость. И счастлив я, уже сейчас, когда слышу от близкого мне человека: «Возможно, я не могу дать тебе тех чувств, которые тебе нужны». И я тогда вспоминаю БГ: «…В вечном поиске новых и ласковых рук». Я, возможно, и хотел бы любить так, как нужно тебе, другому. И хорошо осознаю, что я не в состоянии, и не потому, что не хочу, а потому, что для этого мне надо как-то перестать быть собой, и стать частично тобой. И, возможно, всё, что я могу, это взять за руку, и быть одним вот так.

И с чего это я вдруг пишу о том, что меня не докормили, чего-то не додали? Я только сейчас понимаю, насколько много дали мне родители. Я никогда не оказался бы в этом месте, если бы не ты, мама, и не ты, папа.

   

Я бы хотел быть близким тебе, мама. Так почему же мне так страшно быть близким с тобой? Смогу ли я хоть когда-нибудь быть близким с тобой, оставаясь здоровым? Я уже взрослый, мама. Иди к папе, он ведь любит тебя, несмотря ни на что, уже 40 лет. Не знаю, замечаешь ли ты это, но я видел это в детстве, и вижу это теперь. И это не романтическая любовь, а такая, реальная. Когда он не может тебе дозвониться, он звонит мне. Он ищет тебя. Он заплатил за это дорогую цену. Мне пришлось выбирать, и я когда-то отверг его и выбрал тебя. И он остался один. Потом ему повезло, и всю свою любовь он перенёс на внука. Он сильный мужчина, вынес всё и донёс её до того, кто смог её взять. Папа, папа, как мне тебя не хватает. Как мне ценна твоя любовь – неосуждающая, нетребовательная, тихая. Как со временем я научился ценить то, что ты никогда не сомневался в том, что я делаю, что со мной не было твоего страха. Что ты просто был рядом. Господи, я не знаю, как сказать тебе и маме то, что я здесь пишу. Я плачу от невыразимости, невозможности. Я грущу, когда всё так. Я радуюсь, что ты и мама перестали отстраняться от меня, когда я вас целую. Я вырос, но вы всё равно нужны мне. И я не болен этими чувствами, я могу вам сказать, что люблю вас. Что понимаю, как непросто вам было. Я проживаю к своему сыну и любовь, и ненависть, и раздражение, и обиду, и восхищение, и нежность, и счастье оттого, что он просто есть, и страх за него. И я так жаждал её, любви, ждал её, рисуя в фантазиях, прочитал горы книг, но мог ведь и пройти мимо, не увидеть рядом, не прожить, не рискнуть остаться живым, не разглядеть, не встретиться с тем, кого люблю. И так, собственно, я часто делаю до сих пор, но учусь задерживаться, замедляться, быть, просто быть в ней, этой близости.